Россия

Уренгой

Работа под давлением

Бывает, что дата дня рождения приходится на 1 января или 29 февраля. Тогда человеку обидно — его личный праздник поглощается каким-то общим или вовсе игнорируется календарем. Казалось бы, если ты родился в середине сентября, то не должен знать таких проблем. Но последние 15 лет Дмитрий Полынский не имеет возможности отпраздновать свой день рождения с семьей или друзьями: он в этот момент в поезде или самолёте. На середину сентября приходится окончание рабочей вахты. Пять месяцев в году Дмитрий проводит на работе в Ямало-Ненецком автономном округе, семь — с семьёй в Омске. И так уже 15 лет.

На стенах приполярного общежития — надписи, призывающие уважать покой и сон коллег. Даже сейчас, во второй половине дня это вполне актуально, потому что вахтовики работают и ночами, отсыпаясь днем. На улице — глубокий минус и заснеженная тундра, она погружена в зиму добрые три четверти года. В этой однообразно белой реальности всё внимание приковывает к себе яркий красно-жёлтый «факел». На расстоянии в несколько километров над землёй трепещет тонкий пламенный язык. Дмитрий, не сбавляя шаг, называет номер скважины и объясняет, что её готовят к запуску. Пока настраивали производственные параметры, в системе скопился лишний газ — именно он сейчас и сжигается в специальной промышленной горелке. Через каких-нибудь полчаса факел погаснет, а мощный поток газа устремится по трубам в сторону завода.

Дмитрий Полынский

В первые годы и больница, и почта были только в Старом Вартовске. Как добирались? Зимой — пешком по водопроводной трубе, а летом — на катере. Проезд стоил двадцать копеек в одну сторону и столько же в обратную. И только одна пластинка, как заведённая, играла: «Только чёрному коту и не везёт».

Дело в том, что вахтёры живут в паре сотен метров от «Завода» (правильный термин — УКПГиК, или установка комплексной подготовки газа и конденсата), на котором происходит сепарация добываемого топлива. Это самый крупный объект на всём промысле, именно сюда стекаются извлечённый из недр так называемый «жирный газ» (смесь газа и конденсата) . Здесь, пройдя сквозь хитросплетения ёмкостей и труб, охлаждаясь и нагреваясь вновь, первоначальная смесь разделится на два главных продукта: летучий природный газ и жидкий газовый конденсат. Оба отсюда отправятся в сторону большой земли: первый по трубопроводам, второй — бензовозами и цистернами. Вокруг Завода на разном удалении от него — разброс примерно от одного до полутора десятка километров — из земли растут кусты газоконденсатных скважин (куст — это не метафора, а вполне официальный термин). Весь двенадцатичасовой рабочий день и столь же длинная ночь оператора по добыче нефти и газа — это непрестанное перемещение от одного куста к другому.

Каждая скважина для Дмитрия — создание со своим характером и привычками. «Все они индивидуальны, к каждой нужен особый подход. Нельзя две разные скважины запускать одинаково», — объясняет он. По собственным оценкам, четыре пятых всего фонда (а это несколько десятков скважин) Дмитрий знает наизусть, от и до. «Подъезжаю к кусту, иду к скважине — и уже знаю точно, какое давление в шлейфе должно быть, какая температура». Если температура отличается даже на пару градусов — скажем, вместо ожидаемых 25 °C термометр показывает 23 °C — это уже важный диагностический признак, указывающий на возможные неполадки в работе газодобывающего организма. Причин, приведших к падению температуры или давления, рассказывает Дмитрий, может быть множество. С наскока не разберёшься. А бывает и так, что со скважиной всё в порядке, но какой-нибудь датчик — например, механический манометр — из-за холода вышел из строя. Установить истину позволяет звонок в диспетчерскую, где расположены компьютеры, на которые приходят сигналы от других датчиков — электронных, более морозостойких. Если электронный датчик говорит, что всё в норме, этому можно верить.

Дмитрий Полынский

Как я сейчас понимаю, раньше техника безопасности была не то чтобы очень строгая. Поэтому так получилось, что и я, и многие другие дети буквально выросли на промысле. Мы приезжали к родителям на работу, нам разрешали забираться на разные ёмкости, подниматься на резервуары. Я, конечно, была от всего этого в восторге!

Установка подготовки газа и конденсата, кусты скважин и связывающий их шлейф (ещё один термин, означает «трубопровод») — всё это возведено, пробурено и протянуто на Ново-Уренгойском лицензионном участке, который разрабатывает предприятие АО «РОСПАН ИНТЕРНЕШНЛ» (дочернее общество НК «Роснефть»). А сам участок — часть Уренгойского газоконденсатного месторождения. Запасы этого месторождения очень неоднородны, они находятся на разной глубине и отличаются по своему составу и физическим характеристикам. Легче всего извлекать газ из сеноманских залежей, труднее — с более глубоких ачимовских отложений . Со времени своего создания в начале 1990-х годов по инициативе легендарного первооткрывателя сибирской нефти Фармана Салманова Роспан первым в России приступил к разработке именно трудноизвлекаемого газа, находящегося в ачимовских пластах. Это значит, что каждая скважина на Ново-Уренгойском лицензионном участке пробурена на глубину около четырёх километров. Ещё одна отличительная черта газоконденсата из «ачимовки» — чрезвычайно высокое пластовое давление, около 600 атмосфер. Это более чем в 1 000 раз выше, чем давление в газопроводе, подключённом к жилому дому. В каком-то смысле работа газовиков здесь — это усмирение давления, сдерживание газа, понижение атмосфер.

Ещё одна отличительная черта газоконденсата из «ачимовки» — чрезвычайно высокое пластовое давление, около 600 атмосфер. Это более чем в 1 000 раз выше, чем давление в газопроводе, подключённом к жилому дому. В каком-то смысле работа газовиков здесь — это усмирение давления, сдерживание газа, понижение атмосфер.

Атмосферные причуды приполярья работу операторов тоже не облегчают. Дмитрий никогда не забудет ночь на 22 июня, когда ему пришлось работать в ночную смену (довольно условную, ведь в это время в Новом Уренгое — самый настоящий полярный день, и солнце за горизонт не заходит). Заступая на дежурство, Дмитрий оделся потеплее: в июньский полярный день было около 5 °C. А дальше начались чудеса. Ни с того ни с сего налетел сильнейший ветер и принес с собой снег: «Всё засыпало сантиметров на пять. Настоящая зима посреди лета». Ещё через какое-то время пошёл ливень, такой же сильный. К утру всё растаяло, начало пригревать солнце. «Приходят сменщики и спрашивают: что, дождик прошёл? Они спали и ничего не заметили. А тут все времена года успели за ночь сменить друг друга!» — рассказывает Дмитрий. Но большинство экстремальных ситуаций связаны, конечно, с самой обычной календарной зимой и её нещадными морозами. У человека, который вынужден находиться на открытом воздухе, здесь может быть только одна стратегия — безостановочно двигаться, тогда даже самый лютый минус не страшен.

Стоит же остановиться, чтобы, например, посмотреть на датчик — тут же начинаешь замерзать. И даже останавливаться необязательно — иногда достаточно зажмуриться, чтобы верхнее веко примёрзло к нижнему и их пришлось отогревать руками. Дмитрий вспоминает дни, когда температура падала на уровень, недоступный даже северным термометрам. У них последняя чёрточка шкалы находится на уровне минус 55 °C, но и это, оказывается, не предел.

Основной инструментарий оператора по добыче нефти и газа— разнообразные гаечные ключи, хранящиеся вместе с другими орудиями в так называемом «тревожном чемоданчике». Но в последнее время Дмитрий всё чаще использует современные технологии. Началось всё с необходимости фотографировать скважины: «Я должен поехать на скважину, иногда — дальнюю, одиночную. Изучить обстановку. Посмотреть, что там — и доложить. А на словах не всегда всё расскажешь. Фотография гораздо нагляднее». Теперь фотоснимки с объекта Дмитрий посылает прямо на корпоративную почту. Новую рабочую вахту Дмитрий начал в должности исполняющего обязанности мастера по обслуживанию скважин. И оказалось, что координация бригады из пяти операторов и разнообразных подрядчиков — это нескончаемые разговоры по мобильному телефону и до боли знакомая менеджерам всего мира многозадачность. «

Когда я работал оператором, мне казалось, что мастер ничего особенного не делает. Как ни приду — сидит за компьютером и пишет что-то, наряды печатает, акты, — делится впечатлениями Дмитрий. — А теперь, когда сам сел за эти бумаги, оказалось — огромная работа. И к ним вдобавок тысяча звонков по телефону. Этому дай, того отвези, это закажи, то проверь. Только хочешь на чём-то сосредоточиться, а уже нужно бежать в другое место».

Промысел тоже не стоит на месте и растёт на глазах: в прошлом году запустили новую УКПГиК, это позволило увеличить объемы переработки газа в более, чем 2 раза, а также начать бурение новых скважин. Прибавилось кустов, появилось больше работы, наняли новых сотрудников. В какой-то момент Дмитрий понял, что уже не знает всех коллег лично. Или работает с кем-то в ночную смену, переговаривается по телефону, интересуется, как дела, шутит, но неделями не встречает лично. Молодёжь на север приезжает со всех уголков страны, кто с высшим образованием, кто прямо после школы: чтобы начать работать, достаточно пройти курс в учебном комбинате.

Правда, чтобы начать чувствовать скважину по-настоящему, мало будет и нескольких лет работы. «За год ничему не научишь. Три года — минимум, — рассказывает Дмитрий о своём опыте наставничества. — Тогда уже будет что-то знать и сможет выполнять работу самостоятельно. Оно и сначала всё хорошо получается, но только если стоишь рядом и смотришь».

Мобильная связь — это ещё и постоянная связь с семьёй. Дмитрий помнит не столь отдалённые времена, когда ему приходилось выбираться с промысла на телеграф, причём к заранее условленному времени: своего стационарного телефона дома не было, звонил соседке. За прошедшие годы Дмитрий построил в Омске дом и теперь планирует разбить перед ним огород. Одиннадцатилетняя дочь постоянно звонит и расспрашивает: «Пап, когда приедешь?!» Если через две недели — это очень-очень долго. Недавно в школе проходили природные зоны, и тема урока наглядно и прочно соединилась с рассказами Дмитрия. Теперь она точно знает, где работает её папа — в тундре.